?

Log in

История общества от Л.С. Петрушевской

« previous entry | next entry »
мар. 16, 2010 | 12:13 am

Эпиграф

«Я вам открою словами простыми, как мычание, ваши новые души, гудящие как фонарные дуги…»
В.В. Маяковский


Вместо вступления
"Могут ли литература и театр действительно отразить невероятную сложность реальной жизни… Мы переживаем дикий кошмар: литература никогда не была столь же мощной, острой, напряжённой, как жизнь; а сегодня и подавно. Чтобы передать жестокость жизни, литература должна быть в тысячу раз более жестокой, более ужасной. Не единожды в жизни меня поражала резкая перемена… Начинают сплошь и рядом исповедовать новую веру… Философы и журналисты принимаются толковать об "истинно историческом моменте". При этом присутствуешь при постепенной мутации мышления. Когда люди перестают разделять ваше мнение, когда с ними больше невозможно договориться, создаётся впечатление, что обращаешься к чудовищам…".
Эжен Ионеско (1962)



Статистика

У нас не было театра абсурда. У нас была абсурдная жизнь. Наше «превращение» осуществлялось только по мотивам Кафки. Но в итоге все равно получились недочеловеки: и не чудовища вроде, но и не люди, в полном смысле этого слова. «Человек» не звучит здесь гордо.

Отгремела революция; прошла полоса страшных репрессий; растворилась где-то в утренней дымке «оттепель». Наступил период застоя. И было вроде ясно, что нужно что-то «перестраивать», но вот с чего начать никто толком не знал. Сложно было определить, где же все обстоит самым наихудшим образом…

Решительный поворот в сторону свёртывания остатков «оттепели» произошёл в 1968 году, после ввода войск в Чехословакию. Как знак окончательной ликвидации «оттепели» была воспринята отставка А. Т. Твардовского с поста редактора журнала «Новый мир» в начале 1970 г. А первым знаком поворота страны на новый лад стал процесс Синявского — Даниэля, (1965).

Возникло и оформилось диссидентское движение, жёстко подавлявшееся органами госбезопасности вплоть до начала 1987 года, когда единовременно были помилованы более ста диссидентов и гонения на них практически разом сошли на нет.

Частью системы идеологического свёртывания оттепели был процесс «ресталинизации» — подспудной реабилитации Сталина. Сигнал был подан на торжественном заседании в Кремле 8 мая 1965 г., когда Брежнев впервые после многолетних умолчаний под аплодисменты зала упомянул имя Сталина. В конце 1969 г., к 90-летнему юбилею Сталина, Суслов организовал ряд мероприятий по реабилитации этого «доброго имени». Однако резкие протесты интеллигенции, включая её приближённую к власти элиту, заставили Брежнева свернуть кампанию. В положительном ключе Сталин упоминался и Горбачёвым в речи на Красной площади в честь 40-летия Победы 9 мая 1985 года. Да, кстати, нам вернули праздник «9 мая».

Хотя, что должен был символизировать этот праздник для современной армии? В конце 60- х, после разрешения призыва в советскую армию лиц с криминальным прошлым, расцвела дедовщина, что явилось одним из признаков разложения, если не сказать вырождения, армии.
Весьма характерно, что в 1970-е годы из советской пропаганды полностью исчез лозунг «догнать и перегнать». Стало совершенно ясно, что до Америки нам не дотянуться, а кукуруза в нашей стране точно не вырастет и картошку не заменит.

Хронической проблемой оставалось недостаточное обеспечение населения продуктами питания. Несмотря на большие вложения в сельское хозяйство, принудительную отправку горожан в совхозы и значительный импорт продовольствия.

Не хватало самых обычных продуктов. Например колбасы. В каком-то «метафизическом» смысле именно этот немудрёный продукт удовлетворяет одну из самых массовых потребностей, и возможность её покупать — действительно какой-то реальный порог благосостояния. В 80-е годы одним из доказательств того, что «так жить нельзя», был именно дефицит недорогой и качественной колбасы. Если для широкой массы людей проблемой становится колбаса, то ясно, что это тупик.

Именно в этот период в России появилось новое заболевание, к которому раньше не относились серьезно – алкоголизм.

Происходит непрерывный рост числа самоубийств. Криминальная обстановка ухудшилась как минимум вдвое. Причем это касалось не только грабежей и разбоев, а также экономической сферы. Взяточничество в «Ревизоре» Н.В.Гоголя – милая комедия, по сравнению с тем, что происходило в СССР на государственном уровне. С тех пор у нас появилось еще одно заболевание – коррупция.

А еще идет массовая иммиграция. В основном, в Америку. Ученые, писатели, музыканты, писатели и даже спортсмены – все, кто имел возможность покинуть пределы нашей родины, не стали дожидаться новой революции или переворота. Здесь свои таланты люди могли применить едва ли.

Хочется добавить к этому невеселому вступлению текст песни группы «Флер». Как ни странно, она лучше многих стихов отражает, что за поколение сформировалось в славные годы «перестройки».

Ты знаешь, у нас будут дети,
Самые красивые на свете,
Самые капризные и злые,
Самые на голову больные.
Мы их прокормить не сможем,
Все эти голодные рожи,
В возрасте уже около года
По тридцать два зуба у каждого урода.
Чтобы они нас с тобой не съели,
Мы их будем держать в черном теле,
Лупить как сидоровых коз,
И босиком - прямо на мороз!
И вот тогда они будут послушны,
И мир лучше и лучше
С каждым днем будет становиться,
У нас их так много родится...
Им игрушек покупать не будем,
Это можно лишь нормальным людям,
А эти дауны схватят в лапы
И будут грызть и кидать на пол...
В школу тоже их водить не стоит,
Тут любой учитель сразу взвоет,
Когда ему в канун восьмого марта
Слегка нагадят прямо на парту...
У них не будет бога, кроме рока,
А самое главное - их будет много,
Я буду их рожать каждую неделю,
Мир станет таким, как мы с тобой хотели...
Нас окружат родственные души,
И мир лучше и лучше
С каждым днем будет становиться...
Мы как тараканы будем плодиться....
Ты знаешь, у нас будут дети
Самые красивые на свете
Самые капризные и злые,
Самые на голову больные ...как мы


Ближе к делу

Рассмотрение драматургии Петрушевской нужно начинать с одноактных пьес. Открываешь – и ничего не понятно. Какие-то люди о чем-то вечно разговаривают, то в комнатах коммуналок, то на садово-загородных участках, то в лестничных пролетах. При этом зачастую выпивают. Причем неважно что: чинзано, гаванский ром, бутылевич «Сурож», грудной эликсир или что-то из ресторана с наценкой. Оживленно ведя беседы на околожизненные темы, они не слышат друг друга, но разговор не замирает ни на минуту. Мало действия – много слов. Сплошные диалоги глухих друг к другу людей.

Чеховские паузы здесь неуместны. Имеет место быть поток сознания по Фрейду, с помощью которого читатель может, наконец, разобраться с кем имеет дело. Именно через эту «магнитофонную речь» можно заглянуть в биографию персонажа, определить его социальную принадлежность и самою личность.

Твардовский А. назвал героев Петрушевской «малоинтересными людьми», размытыми героями. Я бы не назвала героем ни одного из них. Они персонажи, действующие лица, люди с соседней улицы, но вовсе не герои. В их жизни нет места подвигу, да и не нужен этот подвиг никому. Вот и тянется бытие таких людей как гармошка: туда-сюда, раздвигаясь-сдвигаясь, а в конце концов сводилась к одному простому скрипучему звуку: «живем».

Такие персонаж сватаются на автобусных остановках на пару с другом, а отношения выясняют у двери, на лестничной клетке. Но по Петрушевской это обычная бытовая «выясняловка», ведь в личные отношения герои так и не вступают. Им друг друга никогда не понять:

Слава. Не Колю. Колли она любимого потеряла. Собаку. Породу.
Юра. Колю она потеряла. Фотография чья висит?
Слава. Фотопортрет Хемингуэя…

Вместо романтического свидания с незнакомкой, юноши получают бутылку водки и бутерброды, а девушка, наконец, выговаривается за жизнь в этой словесной перепалке. В итоге, этот финал можно считать счастливым: все выжили, никто не пострадал, даже довольны, вроде, остались.

Мир мужчин и женщин легко рассмотреть на примере пьес «Чинзано» и «День рождения Смирновой». По сути, это два акта одной пьесы. Сначала за итальянским вермутом уже в другой пятиэтажке собираются мужчины. Двое садятся на стулья, подобранные на свалке, а третий усаживается на садовую скамейку. Эти приятели легко бы сошли за сантехников, но на проверку оказываются сотрудниками некого НИИ, инженерами, один из которых даже «оформляется за границу». Они мало зарабатывают и так же мало хотят от жизни. Для них «опоздать на работу» - это придти, когда кончается рабочий день.

Константин. Я тоже так, пусть живут, как знают. Я пальцем не пошевельну для себя. Никому не мешаю жить. … Да пропади оно все пропадом. А я проживу. Они не в силах ничего сделать, молча смотрят на мое падение, а я не падаю, я живу.

Эти трое еще вовсе не старых мужчин ни за что не хотят отвечать, вернее, считают для себя это слишком обременительным. И от безысходности, в которую сами себя загнали нежеланием что-либо менять, они пьют…

Паша. Чем хорошо выпить: все уходит на задний палан.
Валя. Зачем уходить от реальности, если реальность такова, что мы просто любим пить, любим это дело, а не из-за каких-то высших соображений что-то забыть. Зачем все время прикрываться какими-то пышными фразами. Пьем, потому что это само по себе прекрасно – пить! Свой праздник мы и оправдывать еще должны. Да кому какое дело, перед кем оправдываться?

Даже смерть матери не может вывести Пашу из этого привычного оцепенения, в котором он прибывает, и тем более не может затронуть его приятелей. Похоже, они перестали осознавать, что такое жизнь, что такое смерть. В какой-то момент Паша произносит в панике: «Я ничего не вижу. Последнее время я стал хуже и хуже видеть. Я слепну!» И это не просто физическая утрата зрения, а самоустранение из реального мира. Ничего не нужно этим людям: ни дома, ни семьи, ни детей, а только «на полу два старых пальто да стол с бутылкой».

А в это время их жены, сослуживицы и возлюбленные в свою очередь за тем же вермутом чинзано, выясняя свои, женские дела, бросают как бы дополнительный свет на процессы, происходящие с сильным полом, между тем как диалог мужчин уже отбросил свои рефлексы на проблемы пола, некогда прекрасного.

Полина. Я сама бы никогда не вспомнила про ваш день рождения, я так замоталась. Это позвонила женщина, сказала, что Костя сегодня должен быть у вас, и попросила пойти к вам. Этой женщине очень нужен Костя. Она сказала, что у вас день рождения.
Эля. Это она ошиблась. У меня день рождения был позавчера.
Полина. А сегодня что?
Эля. А сегодня пятница. Все в курсе, у меня дни рождения раз в год по пятницам. Знаете, раз в год народ надо подкармливать, а то озлобятся.

Вот какими стали «розовские мальчики» и «володинские девочки». Циничными, черствыми, утратившими «святое беспокойство»…
Хочется хоть представить, что персонажи сидят на ступенях лестницы в подъезде какого-нибудь дома времен до революции, где у лифтов две пары дверей с кованной калиткой, где на потолке – лепнина растительного орнамента… Но очень быстро понимаешь, что такому тут не место и на стене кремового цвета справа от херувима быстро напишут «здесь был Вася», а то и что-нибудь похлеще.

В своих пьесах Петрушевская рассказывает скорее не историю жизни, а историю болезни общества, концентрируясь на нелепостях быта. «Послевампиловский» характер пьес Петрушевской очевиден. Персонажи более всего уделяют внимание житейским пустякам. Эти милые человеческие чудаковатости укрупнены до типа, а за ними – толща жизни.

Быт – плен и главный персонаж этой драматургии. Он все плотнее обступает героев, зажимая их в материальной обстановке. Кругом столько предметов, что для самого незамысловатого существования остается минимум пространства. Например, действие пьесы «Любовь» происходит в одной комнате. «Комната, тесно обставленная мебелью; во всяком случае, повернуться буквально негде, и все действие идет вокруг большого стола». И тут разворачивается любимая игра Петрушевской – перевертыш. Молодожены, вернувшись из ЗАГСа, после короткого выяснения отношений решают развестись. Однако приход свекрови сплачивает их в семью.

В пьесе «Стакан воды» не менее любопытная семейная история:

М. У нас хозяйство идет врозь, он себе сам свое хозяйство стирает и покупает, я же работаю … Так вот, он сам себе подстирывает в раковине, питаться в диетическую столовую ездит на Маяковку, и вот решил улучшить жизнь и сказал, что теперь тут будет приходящая его жена, то же самое и прачка и кухарка, а то он не в силах больше выносить меня… Стали мы жить втроем, как ансамбль «Березка»….

Апогея абсурдность быта одной семьи показана в пьесе «Квартира Коломбины», где каждый думает только о своем и занят собой, вплетая в светскую беседу насущные проблемы продуктов питания.

Пьеро. Господи, какое же это все-таки волшебство – театр! Или вот, например, возьмите балет. Или возьмите пантомиму.
Коломбина. Вот и я ему сказала: возьмите гречневой крупы! А он взял, закатился в кулинарию, взял гречневой каши, взял вареной капусты! И рад. Как будто мы на гастролях! И простоял два часа в очереди как дурак!
…..
Пьеро. А где ваш муж?
Коломбина (медленно). Какой… муж?
Пьеро. Ваш.
Коломбина. Мой… муж?
Пьеро. Я человек в театре новый…
Коломбина. Я не замужем, вы что.
Пьеро. Давно?
Коломбина (считает в уме). Уже неделю.
Пьеро. А где он?
Коломбина. Он? Пошел в магазин.
Пьеро. Зачем?
Коломбина. За капустой.
Пьеро. Ну, всего вам доброго. (Встает.)

Содержание пьес Петрушевской невозможно пересказать. Они все сотканы из абсурдных диалогов и множества деталей, которые цепляются друг за друга. Подобное проза, говорит философ и литературовед Ганс Швоб-Феликс, рождается в переходные периоды, "когда бывает потрясено чувство жизни". Но идеология пьес вполне понята. Выражение тревоги за происходящее, представшее в пьесах Петрушевской, воспринимается не более чем причуда, игра фантазии и экстравагантная, эпатажная головоломка. Но все опирается на вполне реальную ситуацию, с которой люди того времени ежедневно сталкивались по жизни. Здесь подчеркивается гротескность самой действительности. Она доводит условно-театральный прием преувеличения до крайних, "жестоких", "непереносимых" форм, сочетая комическое с трагическим. Именно через этот прием она делает "видимыми" и "осязаемыми" любые ситуации. Этим же приемом определяется неоднозначность характеров ее персонажей.

Петрушевская показывает в своих произведениях, как любая жизненная ситуация может перейти в собственную противоположность. Поэтому выглядят естественными сюрреалистические элементы, прорывающие реалистическую драматургическую ткань. Так происходит в одноактной пьесе «Анданте», рассказывающей о мучительном сосуществовании жены и любовницы дипломата. Имена героинь – Бульди и Ау – так же абсурдны, как их монологи. А за абракадаброй, в интонациях и орфоэпии, угадывается перебранка двух женщин.

Тем не менее, именно женщины оказываются той половиной человечества, на которой как никак держится жизнь. Хотя бы потому, что им приходится с мужниной зарплатой или алиментами, с помощью родителей растить детей, тоже, надо сказать, не ангельских созданий. Зачастую при этом героини являются одновременно не только родителями, но еще и детьми. Возникает еще один лейтмотив многих пьес – «В нашей квартире, конечно, тесно трем поколениям сразу…»

Женская неустроенность – сквозная тема в творчестве Петрушевской. В ее пьесах нет счастливых семей и нет счастливых женщин. И беда в том, что многие ее героини даже не знают, что это такое, счастье. Характерна реплика Юли из «Анданте»: «Смешно, у нас это дико сказать, а в Агабаре по пять жен имеют. Ведь знаете, детка, каждой жене лучше быть пятой, чем никакой». Так и живут героини, задавленные житейскими невзгодами, лишенные мужского плеча, на которое можно было бы опереться.

Вот и рождаются уродливые формы видимости счастья, вроде брака втроем («Анданте») или «романа» Иры с Николаем Ивановичем («Три девушки в голубом»).


Это особенно очевидно в пьесе «Три девушки в голубом». Может быть потому, что она больше всего похожа на традиционную пьесу по фабуле, а в сюжете четко прописано движение от завязки к финалу. Героиня пьесы, Ирина, вернувшись из своего безумно жалкого любовного приключения в Коктебеле на разваливающуюся дачу, где ее поджидают псевдо - сестры, остается со своими впечатления о «полученном опыте» один на один:

«Ой, у меня маму в больницу положили, прямо на операцию! Оказалась грыжа, уже защемилась, еще немного, опоздали бы! Я уезжала на два дня, ничего не знала, Павлик один на целый день оставался. И на часть ночи. Я никак не могла сесть в самолет, билетов не было, я у дежурного реву, выручайте, мальчик мой один остался, бабушка его заперла! Бабушку в больницу, а мальчик больной! Он говорит: вы выберите что-нибудь одно, или мальчик больной, или бабушка, тогда ползайте тут на коленях! Умора! (Радостно смеется.) Тут к нему командировочный: товарищ капитан, у меня контейнера, мне срочные грузы, надо вылетать! А дежурный мне билет выписывает.
Потом еще того прекрасней: билет есть, а Москва не принимает. (Смеется.) Я к летчикам. Ну, они меня взяли в первый же самолет. Говорю: мне в катастрофу попадать нельзя, у меня мальчик маленький погибнет! Они хохочут! Я вхожу в дом, дверь отпираю, а она не отпирается! (Хохочет.) Оказывается, Павлик на половике перед дверью уснул! В Москве такой дождь! А я без плаща, как назло! (Хохочет.) Цыганке одной продала».

Невольно вспомнишь притчу о фарисее за сборами налогов: люди плачут – продолжайте давить; люди молчат – еще можно что-то собрать, а когда смеются – брать больше нечего. И невольно задумываешься, почему даже кошка помнит своего котенка, а люди не могут понять, правда ли они родственники...

Опять тот же быт мешает женщинам найти свое счастье. В «Уроках музыки» только что вернувшийся из армии Николай приводит в двухкомнатную квартиру своих родителей девушку Надю из общежития. И тут же в относительно благополучной семье Козловых утрачен мир и покой. Во имя спасения от «неугодного» брака, Николая сводят с девушкой-соседкой, его «невестой» с песочницы, а в итоге у обеих девушек сломаны судьбы. А в финале пьесы происходит полное преображение персонажей в своих антиподов: романтически влюбленный Николай оказывается циником и жутким эгоистом, разбитная Надя – женщиной, способной на глубокое чувство, добродушные Козловы – примитивными и жестокими людьми.

В «Уроках музыки» больше всего метафизики и философии. Всего лишь один символ–прием, который подводит черту бытовым проблемам, выводя всю эту «обыденную трагедию» на новый уровень. Это Надя, у которой рождается ребенок без головы. Такая вот советская мадонна… А ребенок – отражение всех пороков: не вижу, не слышу, не хочу знать.

… Над потемневшей сценой, как два маятника, раскачиваются качели, на которых сидят Нина и Надя. «Если на них не обращать внимания, они отстанут», - ногами отталкивая налетающие качели.



Диапазон чувств и философская наполненность художественного мира Л. Петрушевской не поддаются упрощенному жанрово-тематическому определению. Сложно не согласиться с Р.Тименчиком, что «неизбежно придешь к жанровому конфузу, когда сочинения Петрушевской будут ставиться как просто очередные современные пьесы, уж неважно какого подтипа («бытовые», «психологические», «новой волны» и.т.п.), а не как тот сложный жанровый феномен, который эти пьесы представляют».

Можно говорить о сложной музыкальной партитуре драматургии Петрушевской, поначалу кажущейся какофонией, но постепенно складывающейся в своеобразную тему, обрастающую множеством лейтмотивов. Получается многочастное произведение, имя которому – «Песни ХХ века». Но как справедливо замечали некоторые критики, авторскую лингвистическую игру словами – символами можно свести к простому «му»: музыка – мука - му... От звуков музыки к «Звукам Му», простым как мычание.

Ссылка | Оставить комментарий | Поделиться

Comments {2}

yetipuk

(без темы)

from: yetipuk
date: мар. 16, 2010 09:37 am (UTC)
Ссылка

охренеть. ты всё это сама написала? :)

Ответить | Ветвь дискуссии

nota_b

(без темы)

from: nota_b
date: мар. 16, 2010 04:12 pm (UTC)
Ссылка

ага )+цитаты из пьес. это моя курсовая по советской драматургии :)

Ответить | Уровень выше | Ветвь дискуссии